Из новостей. «8 августа, впервые с момента начала социальных протестов в Израиле три недели назад, лидеры движения сформулировали внятный документ, в котором изложили свои требования.

Документ требует установления "принципов альянса между государством и гражданами" Среди них: минимизация неравенства в обществе (экономического, национального и полового) и создание "социальной взаимозависимости", изменение основных принципов экономической системы, снижение стоимости жизни, "достижение полной занятости", государственный контроль над ценами на основные продукты питания и товары первой необходимости, приоритетное развитие окраин городов "и в географическом, и в социальном плане", поддержка слабых слоев населения – инвалидов, больных и престарелых, государственные инвестиции в образование, здравоохранение и личную безопасность граждан, "коренное решение жилищной проблемы, в том числе за счет развития инфраструктуры и общественного транспорта"…

…В документе выдвинуто требование резкого снижения или полной отмены косвенных налогов (главным образом НДС, за счет которого формируется львиная доля доходной части бюджета). Парадоксальным образом, отменив налоги, борцы за социальную справедливость требуют "инвестировать избыточно взятые налоги в общество".

 

Вчера же, 8 августа, на Euro news было показано, как «социальные протестанты» в Лондоне крушат все на своем праведном пути и грабят магазины.

Эти сообщения заставили меня вспомнить о статье, написанной много лет назад.

 

Гл. 1  ЧЕЛОВЕК И ГОСУДАРСТВО
                           ВЗРЫВ

Сорок лет назад я писал:

Вначале объединение людей держалось на очевидном. Именно оче-видном. Оче -видным был мамонт. Оче-видным было и то, что получить его можно только сообща. Оче-видными были сообщники. Оче-видной была добыча.

Не очевидным было одно: что теперь добычу придется делить[1].

Конфликт между животным эгоцентризмом, животным «хочу» в глубинах человеческого мозга и государством, – конфликт, возникший в глубокой древности, когда полуживотное – человек было вынуждено объединиться с себе подобными и пойти на противоестественное ограничение своего «хочу», стал бомбой замедленного действия.

Проходили тысячелетия. Сообщество развивалось и превращалось в общество. Совместное убийство мамонта сменилось захватом земель и рабов. И эта добыча была оче-видной. Но соучастники уже не выбирали друг друга, даже не знали друг друга в лицо.

Место очевидности все более занимала абстракция. Постепенно человек забывал, что он получил от объединения, как часто забывается это в семейной жизни.

Теперь он только ел мясо. Добывал его кто-то другой. Он же добывал уголь или варил металл. И обменивал его на мясо. Но и обмен этот был уже не реальным, личностным обменом: ты – мне…, я – тебе. Обмен абстрагировался от личности: в поте лица своего человек добывал деньги, деньги ему кто-то давал, мог бы давать и больше. Желательно, чтобы давал больше.

Кроме того, «человек в поте лица своего» содержал тех, кто делил мясо, распределял его. Их могло быть и меньше. Все чаще ему казалось, что можно вообще обойтись без них.

Мало того. Когда он работал сам на себя – выращивал поросят или тюльпаны для рынка, жить было лучше.

Вывод напрашивался сам собой: можно обойтись и без общества, которое к тому времени стало государством, без объединения, польза которого становилась все сомнительней – услуги которого оплачивались слишком дорого. Во всяком случае, так ему стало казаться.

Но и общество, уже переставшее быть сообществом людей и превратившееся в государственную машину, отделившуюся от них и стоящую над ними, пришло к выводу, что без личности лучше. Как сказал Остап Бендер Воробьянинову: ”Впрочем, я могу обойтись и без вас”.

Дело в том, что суть государственной машины, как и любой другой, состояла в том, чтобы каждая деталь была функциональной, то есть максимально специализированной. Ей нужна была не сумма качеств, из которой и создавалась личность, а только те из них, которые будут работать в этом месте.

– Мне нужна такая система производства, которая исключает необходимость ума, таланта и способностей, – так или примерно так определил эту потребность Генри Форд.

Этот принцип достигает максимума в системе социалистического государства. Капитализм признает естественное – животное начало: конкуренцию (рынок), в которой выживает сильнейший («человек человеку – волк»), человеческую индивидуальность – в конечном счете – жизнь, социализм – только идею. Индивид становится «винтиком».

– Маленькие винтики большой машины, – так ласково назвал людей Иосиф Сталин.

Форд был отличным знатоком производственной машины, Сталин – государственной.

Неосознанное наступление на личность, имя которому – история цивилизации, наконец, осознало себя в четких формулировках.

В этом наступлении цивилизация оставляла личности все меньше степеней свободы, перерабатывая ее в винтик государственной машины.

Сначала государство рассортировало его на разряды, так сказать, по ассортименту. Затем – специализировало внутри разрядов. Затем – определило и с помощью кнута и пряника внедрило свою шкалу ценностей. В основу этой шкалы была положена государственная польза.

Постепенно, стимулируя одни свойства и заглушая другие, государство вывело новый тип человека. Правда, для этого понадобились сотни лет селекции и незабываемые исторические деяния таких выдающихся селекционеров, как Сталин и Гитлер.

Нельзя сказать, что селекционеры получили стопроцентные результаты. Но многое им удалось.

Так, в Германии в массовом масштабе была выведена порода орднунг-людей – людей, автоматически соблюдающих порядок. (Где-то в печати промелькнул такой факт. В проутюженном бомбардировками Дрездене, где не осталось не только ни одной машины или трамвая – где не осталось почти ничего, люди стояли возле чудом уцелевшего светофора в ожидании зеленого света).

Интересные результаты получили и наши, отечественные селекционеры.

В массовом масштабе были выведены Трус Гражданский, Автоматизиро-ванный Избиратель, большое потомство было получено от унтер-офицерской вдовы: всякого рода оговариватели себя на допросах, кающиеся с трибун в не существовавших грехах, приносящие себя в жертву государству и т.д. и т.п.

Лозунгу “маленькие винтики” сверху эхом откликнулось “не высовывайся!” снизу. И наступила государственная гармония.

Принято думать, что все это относится к тоталитарным государствам. На самом деле селекция (пусть в более мягкой и потому незаметной форме) преуспевала во всем мире. Казалось, до создания настоящего винтика с нужной, левосторонней, резьбой, рукой подать.

 

И вдруг – бунт!

Да и как не быть бунту, если осозналось почти одновременно: человеком – что может обойтись без государства, ставшего только обузой, и государством – что лучше всего соответствует его целям робот. Кстати, оно и начало производить такового во все больших масштабах. Сначала из диодов и триодов. Потом, осознав, что лучший материал – сам человек, занялось производством роботов с помощью химии мозга и генной инженерии.

И грянул бунт – приснопамятный бунт шестидесятых! Студенты – во Франции, хиппи – в Англии и Америке. Цель одна – неподчинение. Формы – от длинных волос и стертых джинсов до нудизма и бессмысленных убийств. Формула простая – все наоборот: вы бреетесь – мы отпускаем бороды, вы в костюмах – мы голые, вы сделали секс нецензурным – мы – вам – сексуальные маньяки.

Ну, а у нас, где селекция зашла так далеко, что и сама возможность какого бы то ни было неподчинения, не то, чтобы прямого бунта, стала просто непредставимой?

Естественно, отмеченная закономерность проявилась и у нас.

Но, благодаря профилактическим прививкам 37-го, 48-го, да и другим, более ранним и более поздним, в каких-то стертых формах.

Тамошние “открытые выступления” здесь приняли вырожденную форму – тихого воровства.

Воруют все, а за руку не поймать – ведь воруют не люди, винтики, а у винтиков и рук, вроде, нет.

Воруют всё: от настоящих винтиков, железных, до гигантских автомобильных покрышек для КРАЗов (заметьте: там – машины, здесь – покрышки).

На заводах воруют все, что они производят, и все, чем производят.

В КБ воруют кальку и ватман. В НИИ Академии наук воруют препараты.

Но в наиболее широком масштабе воруют у государства его главную ценность – время. Вместо того, чтобы работать, кантуются по цехам, перекуривают, протирают спецодежду в столовой, шабашат до конца смены, решают кроссворды, рассказывают анекдоты, оформляют мифические командировки – каждый ворует как может. В промышленности. В сельском хозяйстве. В науке.

В магазинах, на базах время не воруют – можно воровать нечто более вещественное. Но там, где нельзя... ”Ужо тебе!”, – говорит унифицированный гражданин Винтик и тащит к себе домой государственное время.

Ну, а как смотрит на это уважающее себя государство? Как учительница, когда весь класс гудит с закрытыми ртами: вроде бы, ничего, а работать невозможно.

Вроде бы, ничего, а сколько ни насыщай производство техникой производительность в пересчете на затраченные средства все падает.

Вроде бы, ничего, а планы летят вверх тормашками.

Вроде бы, ничего, а что делать с этим “ничего”, неизвестно.

А тут еще одна противоестественная форма – повальное пьянство. Там бастуют, а здесь – ни боже мой! Налижутся и вырубаются, вываливаются из общественной жизни в канавы. Там протестуют, здесь – «папа, мама» сказать не могут. И уже не надо мозги вышибать – сами себе вышибают, недаром, в предках – унтер-офицерская вдова. Ладно, вышибали б с умом, как в цивилизованных странах. А то – влежку. И опять государству убыток. Вроде бы, сами по себе бьют, а почки государственные отбивают.

А к этому еще взяточничество и коррупция повальные. А в результате все государственные установления и законы в филькину грамоту превращаются, не иначе. Там, где государство говорит “нельзя”, взятка говорит: ”можно, дорогой, все можно – и на должность хорошую в смысле прокорма, и в институт, и то, чего в магазинах нет, все можно».

Скажут: взятки всегда были, во все времена. И то правда. Но никогда и нигде еще они не воспринимались населением целой страны, как норма жизни. А тут – стали.

Да что там западный бунт – у нас покруче. И не случайно. Стоит за этим закон физики, верный и для психики, – закон, по которому увеличение давления в сосуде грозит разорвать сосуд.

В общем, формы разные, а суть одна: и у них, и у нас – бунт и всеобщее падение нравов.

С чего бы это? – теряются социологи.

А дело-то простое. Мораль – дело общественное, созданное для охранения общества. Мораль не изначальна. Она и появляется-то только как необходимое следствие объединения людей. И пока объединение это осознается ими как полезное, они сознательно или бессознательно исповедуют его мораль. Тогда же, когда такое объединение осознается либо как бесполезное, либо, и того хуже, как вредное, первое, что подвергается сомнению – необходимость его морали. И это естественно, ибо моральные категории – лишь формы существования его законов, а законы враждебного тебе государства не могут быть твоими законами. И потому во все времена, от Римской империи до наших дней, падение нравов – симптом падения государства.

И вот что самое страшное, хотя людьми государственными еще не осознанное, как самое страшное: нет во всем этом никакого протеста, а есть просто быт. Быт, разрушающий государство, подтачивающий его тихо, как древоточец.

Но это осознается потом.

А пока самым страшным представляются диссиденты. Которые не страшны хотя бы уж потому, что массовое антигосударственное движение приобрело формы не духовные, но бытовые. И боюсь, с этого пути его уже не свернуть. Да и стоит ли? Не диссидентам, которые, в сущности, лишь реформисты, борющиеся за смену форм правления, уготована роль могильщиков государства, а тем самым миллионам, которые делом, а не словом, обессмысливают, делают пустой оболочкой все эти формы.

Революция, о которой многие из нас мечтают и прихода которой власти предержащие боятся, не в будущем – она происходит на наших глазах. Мы просто не узнаем ее в новом обличье, потому что эта тихая революция – революция не против такого государства, а против любого.

И когда она завершится, вместе с ней завершится история государства.

Это я писал в шестидесятых.

На курсах операторов парокотелен меня учили: давление чревато взрывом. Этот закон, эта формула касается личности, семьи, государства. Осознать бы это тогда, в шестидесятых – уменьшить давление. Так нет.

И вот, через сорок лет, – снова взрыв.

Франция. Молодежь снова бунтует. Почему зачинщиками революции становится молодежь, хоть тогда, в шестидесятых (да и сегодня) во Франции, хоть в «оранжевой революции» на Украине? Потому что ей просто некуда девать энергию. И она выплескивает ее на улицы и площади, где люди становятся толпой.

А дальше – температура в этой толпе трущихся друг о друга частиц по законам физики и психологии повышается до критической: бить, громить, жечь! Цель? Какая разница?!

Теперь толпа готова к употреблению. И тогда появляется вожак, вождь, политик. Который укажет ей цель.

И вот уже вскипающая биомасса борется за права лесбиянок, или проституток, или гомосексуалистов, или мусульман, или…пенсионеров.

Под демократическими лозунгами – развод человека с государством, освобождение Я от диктата Государства.

Но под какими бы демократическими лозунгами ни происходили эти выступления: в защиту пенсионеров или гомосексуалистов, суть их одна: Я равен тебе и мое «хочу» против всяких ограничений.

Общее – враг отдельного: так от понятия и вещи до государства и человека.

Во Франции сегодня происходит то, что происходило в шестидесятых (то, что тогда бунтовали богатые, а сейчас бедные, не существенно). Причина в том, что человек, с одной стороны, никогда не согласится с тем, что он не равен другому (во всяком случае, в имущественном отношении), с другой стороны, он изначально не может согласиться с государством, выступающим, как начало, обуздывающее его «хочу», хотя вынужден был пойти на такой договор с государством (племенем, сообществом). Но то, почему он был подписан, его далекими предками, человек сегодня уже осознать не может – ему ведь не нужно для пропитания завалить мамонта – достаточно пойти в магазин. Магазин мне нужен, государство – нет. Разве что полицейский. Да и то, если бы поставили на голосование, бедный обыватель, может быть, проголосовал бы против – мол, у меня нечего взять, зачем мне полицейский, пусть его нанимает и содержит кто побогаче. Полицейский разве что мешает бедному ограбить богатого. Обыватель – полуживотное и мыслит конкретно.

Как-то я на своих занятиях предложил слушателям решить: нужно ли пойти на сокращение части рабочих и за счет этого увеличить зарплату работающим, или лучше… Все без исключения проголосовали за сокращение. Тогда я сказал:

– Вот вы, вы и вы, выйдите.

– Почему?

– А потому что вас сократили, чтобы оставшимся стало посвободнее.

Тогда кто-то предложил:

– Давайте переголосуем.

И переголосовали. Против. Опять единогласно.

Можно провести эксперимент: предложить сегодня прибавку к заработку, которая, если подумать, завтра неизбежно приведет к безработице. Ну, например, то, что я когда-то предлагал своим слушателям: вкладывать прибыль в развитие производства или всю делить между всеми. Мои дружно проголосовали за «поделить».

И сегодня лакомой идеей для многих и многих остается идея социального распределения: взять у богатых (людей или стран) и распределить среди бедных (людей или стран).

И это после эпохального социалистического эксперимента на одной шестой нашей планеты! Доходы богатого колхоза частично отдавали бедному. В результате – всеобщая бедность как следствие исчезновения стимула.

Казалось бы, все понятно. Почему же не умирает эта идея? Не потому, что это непонятно. Понятно, но мне сегодня это нужно. Дело не в непонимании, а в мотиве – мотив – это прерогатива животного: животное руководствуется тактикой, стратегия ему неведома – только здесь и сейчас, умри ты сегодня, а я – завтра.

… А потом наступает завтра.

         www.ostrovyak.com - Остров Якова